alienist_l (alienist_l) wrote,
alienist_l
alienist_l

Categories:

Мир советской психиатрии ("The New York Times", США) Ч.2


Я убежден, заметил я, что в некоторых случаях госпитализация диссидентов происходила на основе сознательно поставленных неверных диагнозов. Подозреваю также, что кто-то из госпитализированных диссидентов действительно страдал душевными заболеваниями. В конце концов, инакомыслие в СССР, при наличии весьма репрессивной системы, представляет собой маргинальное явление, а 'обочина' любого общества содержит необычно высокий процент душевнобольных людей. Тем не менее, мне кажется, что большинство госпитализированных советских диссидентов были признаны больными не потому, что КГБ приказал психиатрам поставить именно такой диагноз, и не потому, что они действительно страдали психическими расстройствами, а по другим причинам.

В контексте советского общества, приводил я свои доводы, диссидентство представляет собой отклонение от нормы. Диссиденты говорят и ведут себя не так, как другие советские граждане, и по этой причине их считают 'странными'. В конце концов, задал я риторический вопрос, разве не странно если человек говорит и делает то, что в условиях советской политической системы, как все знают, просто небезопасно? Более того, судя по рассказам самих диссидентов, есть немало данных, что имея с ними дело, многие сотрудники КГБ и советские чиновники бывают ошеломлены их странным поведением, и это ощущение только усиливается, когда диссиденты начинают читать им лекции о своих правах в рамках советской конституции. А если какой-то человек кажется вам странным, за этим довольно часто следует подозрение - а не связана ли странность с душевным заболеванием? И как только такое подозрение возникает в голове у представителей советских властей, у них появляются серьезные причины, чтобы направить диссидентов на психиатрическое обследование.

Во-первых, советский Уголовно-процессуальный кодекс требует: если у следователя возникают какие-либо сомнения относительно душевного здоровья обвиняемого, последнего следует в обязательном порядке - а не только в 'политических' делах - направлять на психиатрическую экспертизу. Учитывая бюрократический характер советской правовой системы, следователь постарается подстраховаться, устроив такую консультацию у психиатра, чтобы в дальнейшем не заслужить упрека в том, что он этого не сделал. Кроме того, в ходе процесса над диссидентом, признанным душевнобольным и нуждающимся в госпитализации, к прокурору предъявляются менее жесткие требования, чем на обычном суде, поскольку свидетелями выступают в основном психиатры, диагностировавшие болезнь. Это становится еще одной причиной, чтобы обратиться к врачам даже в случае малейших сомнений в психическом здоровье диссидента.

Моя реплика превращалась в настоящую лекцию, которую советские коллеги слушали молча, но я тем не менее продолжал. Психиатры, к которым власти обращаются за диагнозом - тоже советские граждане. Они выросли в рамках той же культуры, на них воздействуют те же политические реалии, у них возникают те же социальные перцепции. А поскольку решение психиатра о том, болен человек или здоров, во многом зависит от его представлений о том, что в его обществе считается обычным и ожидаемым, он может, вступив в контакт с диссидентом, испытать то же ощущение, что и сотрудник КГБ, - ощущение, что он имеет дело со странной личностью - а затем и заподозрить в нем душевнобольного.

Если в голове у психиатра возникнет такое подозрение, ему будет нетрудно разрешить свои сомнения, подобрав для диссидента 'подходящую' категорию психического расстройства. И чаще всего, напомнил я Снежневскому, этой категорией становится выделенная им 'вялотекущая шизофрения'. Причем все это возможно и в отсутствие сознательного намерения поставить неверный диагноз.

Снежневский сердито хмурился; другие, похоже, были также недовольны. Когда я начал объяснять свою позицию, говоря о том, как диссидентов воспринимают в советском обществе, Вартанян кивал в знак согласия, но под конец моей аргументации уже сидел неподвижно.
Похоже, мои идеи вызывали у них двойственное чувство. В отличие от большинства западных критиков, я не утверждал, что все диагнозы относительно душевных болезней ставились диссидентам психиатрами, заведомо знавшими, что они здоровы. Некоторые из таких психиатров, по моему мнению, понимали, что имеют дело со здоровыми людьми, но не все, и возможно даже меньшинство. Я также не утверждал, что Снежневский намеренно создал инструменты для постановки таких подтасованных диагнозов. Я говорил о том, что из-за характера политической жизни в Советском Союзе и сформированных этой жизнью социальных перцепций, поведение инакомыслящего здесь искренне воспринимается как странное, а из-за характера разработанной Снежневским диагностической системы эту странность в некоторых случаях квалифицируют как шизофрению. Другими словами, я выразил мнение, что во многих, а возможно и большинстве случаев постановки таких диагнозов не только сотрудники КГБ и другие соответствующие чиновники, но и сами психиатры действительно были убеждены в том, что диссиденты страдают душевной болезнью.
Это, заметил я, представляется даже более пугающим, чем обычная версия о злоупотреблениях в советской психиатрии - монохромная картина по принципу 'КГБ приказывает, врачи подчиняются'. Если сложилось такое положение дел, что это говорит о состоянии советской психиатрии и общества в целом? Мои собеседники молчали. Потом Вартанян произнес: 'Что нам нужно, так это сесть и совместно решить вопрос. Нам следует изучить конкретные случаи и достичь какого-то взаимопонимания. Все это не должно использоваться в политических целях'.
'Тут речь идет не только о политической выгоде', - парировал я. Отчасти проблема связана именно с тем, что он считает, будто эти истории с диссидентами используются на Западе исключительно в политических целях. Обвинения в злоупотреблениях психиатрией звучат не потому, что это удачный пропагандистский ход, а потому, что врачи-профессионалы и другие люди на Западе считают - с советской психиатрией происходит что-то неладное. Если Вартанян действительно хочет обсудить эту проблему, - а ведь такая дискуссия связана с риском для его западных оппонентов, поскольку она может сорвать их планы добиться исключения СССР из Психиатрической ассоциации в июле будущего года - то и он должен быть готов идти на риск. Он должен смириться с тем, что, возможно, советской стороне придется публично признать как минимум, что неверные диагнозы могли иметь место.
'Вы сможете наладить с нами диалог по этому вопросу, - подчеркнул я, - только в том случае, если будете готовы признать - то, что говорит другая сторона, может быть, хотя бы отчасти, справедливо. И если вы готовы учесть и признать это, то как минимум возникает риск, что вам придется признать и свои ошибки'.
'Мы готовы', - ответил Вартанян. Он встал и доел бутерброд с икрой. Снежневский выглядел усталым. Он разрешил мне сфотографировать его самого и других участников встречи, а Вартанян устроил мне экскурсию по своим лабораториям. То, на что готов Вартанян - совсем не тот уровень диалога, которого требует серьезность проблемы. Все, что он мне предложил - это изучить подготовленные советскими психиатрами истории болезни людей, которые, как считают на Западе, были госпитализированы по политическим соображениям. Но как мы можем быть уверены, что данные, содержащиеся в этих документах, являются точным описанием биографии и психических симптомов этих людей? Можем ли мы даже быть уверены, что эти записи не были подтасованы? Подлинная дискуссия по проблеме психиатрических злоупотреблений должна начаться, ни больше ни меньше, с повторного обследования госпитализированных диссидентов западными специалистами. И кандидатов для такого переосвидетельствования должны выбирать не советские, а западные участники проекта.
Что же касается вопроса о том, какой путь западным психиатрам целесообразнее всего избрать в Вене на июльском конгрессе, то ответить на него непросто. Нет никаких гарантий, что резолюция об исключении СССР или приостановке его членства вообще будет принята. В Гонолулу в 1977 г. резолюция, осуждающая Москву, прошла большинством всего в два голоса, - 90 против 88 - да и то только потому, что польская делегация отсутствовала, а русским, запоздавшим с выплатой взноса в бюджет Ассоциации, не было разрешено использовать все принадлежащее им количество голосов. В Вене подобная ситуация вряд ли повторится.
Лично я считаю, что попытка исключить советских психиатров из организации была бы ошибкой. Если она провалится, Москва несомненно преподнесет этот факт как международный 'вотум доверия' советской психиатрии и опровержение злонамеренной 'утки' насчет психиатрических злоупотреблений. С другой стороны, если эта попытка увенчается успехом, русские окажутся вне сферы эффективной, солидарной, прямой критики со стороны международного профессионального сообщества. Исключение повредит Снежневскому и Вартаняну лично, но, как мне кажется, не будет способствовать изменению теории и практики советской психиатрии.
На мой взгляд, целесообразнее было бы принять резолюцию, позволяющую Всемирной психиатрической ассоциации направлять своих представителей в любую из стран-участниц для обследования людей, о которых сообщается, что они госпитализированы по политическим мотивам. Если же разрешение на такое обследование дано не будет, Ассоциация сможет официально обвинить психиатрическое сообщество соответствующей страны в нарушении международных норм. Таким образом будет создан механизм, позволяющий наращивать давление на Москву, требуя повторного обследования диссидентов, которых считают жертвами неверно поставленных диагнозов. Русским придется либо допустить такие обследования, либо признать - им есть что скрывать.
Древние греки считали аксиомой, что в цивилизованном государстве люди не только обладают свободой слова, но и обязаны слушать других. Если советскую психиатрию лишат права выступать перед международным сообществом, исключив ее из Всемирной психиатрической ассоциации, это, возможно, не будет такой уж серьезной утратой для цивилизованного мира: можно утверждать, что русские, злоупотребляя профессиональным долгом, сами лишили себя этого права. Но в то же время изгнание из всемирной организации освободит их от обязанности слушать других - участвовать во встречах, сталкиваться с критикой или запросами о конкретных диссидентах, принимать зарубежных визитеров вроде меня, которые могут задать им фундаментальные вопросы об их методах, теориях и представлениях.
И это, на мой взгляд, было бы действительной утратой. Это было бы утратой для советской психиатрии, которая лишится стимулов для определения собственных недостатков и давления в пользу их устранения. Но это было бы утратой и для западной психиатрии, которая, за счет активного взаимодействия с советским опытом, может понять, к каким последствиям способны привести ее собственные недостатки. И главное, пострадают диссиденты, находящиеся в советских психбольницах, хотя на самом деле они здоровы.
Если я прав - если трагедия советской психиатрии представляет собой один из аспектов трагедии советского общества в целом, которая привела к искажению восприятия гражданами СССР друг друга - то по крайней мере некоторых из здоровых диссидентов искренне считают душевнобольными не только психиатры и КГБ, но значительная часть населения этой многострадальной страны. И если именно так и обстоит дело, то необходимо держать открытым какой-либо канал, позволяющий указывать советским психиатрам на их деструктивную роль в этой общей трагедии - объяснять им это, а если они не пожелают слушать, объяснять и объяснять снова.

Доктор Уолтер Райх - психиатр, научный сотрудник Института фундаментальных исследований по российской проблематике им. Кеннана (Kennan Institute for Advanced Russian Studies) при вашингтонском Международном научном центре им. Вудро Вильсона (Woodrow Wilson International Center for Scholars)
Subscribe

  • Предвыборные лозунги:)

    Вчера был пациент один. Молодой парень. Ну, там ничего такого особенного-мягкая форма шизофрении. Точнее даже не так- шизотипическое расстройство с…

  • Отец

    Он был каким-то.. неухоженным что-ли. Серая кожа, невнятная одежда, натруженные руки с тонкими полумесяцами въевшейся под ногти грязи. Он вел себя…

  • Семинар в Саратове

    5 дней ежедневных тренировок. 6 часов в день. Сотни пропущенных ударов в голову, сотни падений, тело напоминает цветущую леопардовую шкуру и..полное…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments